24 Августа Чт
$ USD 59.13 a
EUR 69.56 a

Чудак, писатель и драматург — Борис Медведев

Чудак, писатель и драматург — Борис Медведев


Очевидная спекуляция на инфоповоде, который успел утихнуть за время написания статьи


     Мы люди в театре пришлые, видим его в основном с ракурса зрительского зала и то не чаще, чем пару раз в месяц в самом лучшем случае. Между теми, кто в этой каше варится и обилеченными глубокая, большая оркестровая яма. Но даже через нее, до нас долетели отголоски бедствия: сократили должность завлита, а с ней человека — Бориса Медведева. Узнали от него самого — сокращенного, упраздненного властью. Почти по-звягински, не совладал с Левиафаном. В виде последний записки пост : «Я счастлив, что мне выпал шанс войти в историю — я стал последним Завлитом Липецкого драматического театра». Тон для него непривычный: высокий, обиженный, с многоточьями. Громогласно, ритмично вещающий на все свои 118 друзей (только 118, больше никогда не заводит, табу, пунктик, принцип — как пожелаете). Следом, метким броском в злободневность вышла авторская статья в уважаемом издании . Равновесие нарочно не выдержано, перекос в сторону Бориса. Посыл такой: не хорошо сделали — убрали талантливого человека с занимаемой должности, которую он украшал три года подряд. Негодяй при этом абстрактный и безымянный. В кого камни кидать — не понятно. 

     Борис во всей этой истории героически красив. И я, читая статью про его талант и бесспорный вклад в театр (большой успех мужского стриптиза чего только стоит), киваю, соглашаюсь и автоматом становлюсь его союзницей, шлю солидарные сообщения, мол, поддерживаю. Только вот однобоко как-то в подаче материала. И справедливости ради звоню воплощению власти Сокольского театра — Галине Ивановне, директору. Готовлюсь, на всякий случай, к худшему, ну думаю — если даже рявкнет, кинет трубку, так только на руку, Боря еще красивее станет. Ан нет. Без лишних церемоний, сходу, долго и подробно рассказывала мне Галина Ивановна причины сокращения. Личное отношение при этом не просвечивало, все претензии по рабочим вопросам — не подкопаешься. А сверху, горочкой, еще список городов, в который также были сокращены завлиты. Мол, не мы такие, эта межрегиональный тренд такой, вся страна завлитов теряет.  

    И все. На этом поиски справедливости приостановились за нехваткой смысла дальнейшего расследования. Потому что, правда есть, но у каждого своя. За одно только лишь обидно – Власть драматического театра ни писателя, ни драматурга в Медведеве не признает. Судя по всему, даже самого захудалого. Говорят так: «Таланта Боря самого скромного, неприметного». 

    Вот здесь возмущусь и восстану: неправда! Читала, удивлялась и завидовала – талантлив, непременно талантлив. Я могу ошибаться, запросто, а вот лонг-лист премии «Дебют», в который Борис попал и литературный журнал «Петровский мост», который присудил ему премию за его прозу, — вряд ли. На это мнение о некомпетентности Медведева в литературных делах у меня два объяснения: либо не читала Власть ничего из Бориной писанины, либо не сильна в литературе. Лучше бы первое. Потому что если второе – то совсем грустно. Жить этим и ничего в этом не понимать, это как за всю жизнь не научиться говорить на языке, в стране которой ты живешь. 

iY34Ey6kWQY.jpg

    Борис Борисович — так он был мне представлен секретаршей в первый мой звонок в театр, так был записан в телефоне, и так сохранен у меня по сей день. С самого перового знакомства выявила для себя — чудаковат. Вид хронически смущенный, говорит сдавлено, сумбурно, небрежно, но озорно и интересно, курит вечно среди колон перед театром в своей серой водолазке и немного шепелявит. 

 — Привет 

 — Привет… 

     Встречаемся в кафе. Планы поменялись. Договорилась о встрече еще за пару дней, решили, что сделаем материал на тему о сокращение — кому это все нужно, как получилось и так далее, — но после звонка Галине Ивановне все передумала: не хочу разбираться, кто с кем воевал, воевал ли вообще, кто прав, кто виноват. Можно еще долго давать делу новые обороты, спекулировать, высасывать из пальца, устраивать перепалку, обострять, но в ходе разговора нашлась тема поинтереснее — пока еще не опубликованный роман Бориса, который так и называется – «Завлит». Начат он больше двух лет назад и перипетии, описанные в нем, сбылись только сейчас. Борис как бы видел события наперед, а роман получился фатальным и пророческим. 

— Может и к лучшему, что так вышло? Пнули для ускорения? – ищу я во всем этом хорошее, приметив печаль в глазах напротив. 

 — Да, наверно, хорошо, я там все ровно стух и скис, да и мне бы не дали ничего сделать. Мои два первых года в театре были вообще феноменальными, мне очень повезло! По моим пьесам поставили три спектакля и все три успешные, они нравились людям, собирали залы. Все получалось, все сыпалось само собой. А на третий совсем нелегко стало. Мои пьесы в театр пропускать перестали, запал ушел… Поэтому все нормально, а может через время так вообще пойму, что все к лучшему. Сейчас вплотную займусь романом. Я его закончил еще летом, год писал и год редактировал. Книга создавалась, как будто предрекая мою судьбу, все что писалось — сбылось. 

«Я завистливо сглотнул, вышел на улицу, закурил и долго мечтал. Мечты были прекрасны и несбыточны: написать пьесу, достойную постановки в театре, сиять фамилией с афиши, получать процент за честный труд драматурга. Усмехнулся над фантазией. Хорошо было бы на должности удержаться. А так… пишешь свои чудные рассказы, вот и пиши, набивай руку, только не забывай прятать их подальше в стол. А вдруг?.. Амбициозная мысль взбодрила фантазию. Пьесы, гонорары, афиши… Было бы неплохо взять какой-нибудь псевдоним – скромный такой, но звучный! Грек Климан! Да! Вроде звучит неплохо – Драматург Грек Климан… Какая же увлекательная чушь, однако». (фрагмент романа «Завлит»)  

— А в книге такой же исход, как сейчас? 

— В книге все гипертрофированно, там художественный исход — главный герой покидает театр. Дословно так: «Ухожу и точно знаю, что сюда я уже никогда не вернусь». Я писал от первого лица, но главный герой — это не совсем я. Он гораздо интереснее, смелее, он менее тщеславен, он не хочет славы, денег, он абсолютно честный, наивный, я не такой. 

— Ты тоже похож на наивного человека. 

— Может быть, но не в той степени, это точно. Он катастрофически наивен. Это черта ему помогает, она выталкивает его вперед, на путь славы. По сюжету он пишет пьесы совершенно странного жанра. Современная античная комедия. И мечта его сбывается — пьесу ставит приезжий режиссер — Фейгус. 

— Эта та самая Фекета? Которая в реальности поставила «Мужской стриптиз» по твоей пьесе? 

— Ну, можно сопоставить, но образ в романе гораздо сильнее. Фейгус, в отличие от Фекеты, страшна, жестока, тупа. Она была бы не интересной, если бы осталась без изменений. Нужен был конфликтный герой. 

«Она мгновенно ужалила меня ядовитой ухмылкой. Я подумал, что высокий лоб ее совсем не красит. Чёлочку ей надо сделать, чёлочку… Ну а с другой стороны – мне-то какое дело?.. Поморщилась. Хотя, если честно, вид у нее был и без того такой, будто ее немаленький, прямо скажем носик, вынужден постоянно обонять какую-то дрянь». (фрагмент романа «Завлит», описание Елены Иосифовны Фейгус) 

— Это роман о театре? 

— Роман о борьбе и революции. Он детективный, приключенческий, там почти нет статики, в нем погони, драки, страсти. Это не богемный роман, где герои сидят, переживают и раздумывают. Мне больше всего нравится динамику описывать, как, например, у Гранже. 

— Да-а, я прочла «Пассажира». Держит крепко, не сорвешься, читаешь-читаешь-читаешь запоем. Становится интереснее всех внедомных вечеров и даже сна важнее. 

— Ага, хотя она толстая такая, я как ее увидел, подумал: «Как я ее прочту? Я ж и за полгода не осилю...». Меня толстые книги вообще пугают. 

— А у тебя будет толстая книга, когда выйдет в печать? 

— Во-о-от такая (между большим и указательным пальцем три сантиметра, примерно). Стандартная. Современные романы они вообще короче, чем романы прошлых лет. Потому что люди по-другому пишут, ритм жизни ускоренный. Век связи и информации. Читаешь «Обломова», там монотонные дни, которые тянутся медленно и томно. А у нас суета и спешка.  

— Есть успехи в вопросах его опубликования? 

— Да, сейчас как раз жду ответа от издательств. От хороших. Есть возможность и в плохих, но у плохих и условия плохие – «мы тебе не заплатим, распространять будешь сам…». Это не дело.  

— А самиздат вообще не рассматривал? В литературе же много примеров самиздатов. 

— Понятное дело, но и время тогда было другое. Самиздат тогда – это не, потому что была плохая литература, а потому что цензура не позволяла издаваться. Это разные вещи. В то время самиздатов больше читали, чем то, что издавалась. Они плевали на мнения, были крамольными. Мне рассказывал преподавать, как «Заводной апельсин» Берджиса по рукам ходил, вот это я понимаю самиздат! Эту книжку затрепали, пока ее передавали от одного к другому. 

     Выключаю диктофон, пьем чай. Пока нет записи, болтаем не о театре. Между делом в разговоре всплывают женщины. Не конкретно по именам, а всем скопом. Борис рассуждает и делиться теорией, что девяносто процентов из них – это враги: эгоистки и провокаторши. И вообще ему сейчас не до любви. Я спохватываюсь и со словами «ну-ка повтори для всех женщин, которые неравнодушны к наивным молодым писателям», включаю запись диктофона. А он мне вместо правды… 

— Каждая женщина уникальная и редкая. И каждая достойна любви, ухаживаний, провожаний до подъезда… 

— Вот ты жук! – злюсь я. Все ровно об этом напишу, восстановлю по памяти! – угрожаю я и собственно сдерживаю слово. 

— Ну что? Ну не волнует меня сейчас любовь, что из этого! 

— Конечно, одна революция на уме.  

-q6OD6SrHXU.jpg

    Немного подыграла, если честно. На самом деле все же считаю его человеком робким для революций, хотя знаю, что он тот еще вояка – служба в спецназе, гиревой спорт. В общем, в революциях замечен не был, а вот в шкодничестве... Помню, стоим у входа в зал длинной вилюшкой, контролер нам по очереди корешки на билетах отрывает. Тут грохот из кабинета, кто-то ломится за закрытой дверью. Заперли и не пускают. И тут крик на пол театра: «Бори-и-и-и-ис!». Кто ж еще мог. Потом выяснилось, что пленным оказался завхоз. 

— В театре я любил подшучивать. Помню, как-то один раз мы Машке (актриса Мария Пропастина – прим. редактора) подкову подложили. У нас репетиция спектакля «Эпоха водолея», она там играла чеченскую жену. Ей говорят: «Лейла накрой на стол», и Маша берется за дело. У нее на этот случай есть узел, внутри него должна быть сложена закуска разная. Мы залезли перед репетицией в этот узел, вытащили все оттуда и подсунули подкову. Огромную, тяжеленную. Маша раскрывает узел, подкова обрушивается на пол…такой грохот стоял. Мы так смеялись! И Маша вместе с нами, она сама любительница подшутить над кем-нибудь. 

А потом Борис делился своими идеями: смелыми и, конечно, революционными. Грек Климан — не дрейфит, не пасует, мечтает по-крупному, верит по-детски, и поэтому он почти бесстрашен и неуязвим. Я слушала и уже с тех минут начинала терять терпение: скорее бы все началось сбываться! Хочется переворота, хочется перемен. А в театр он больше не вернется, финал открыт, занавес опущен, но прожектор в центре, сейчас опять что-то будет... 

«Я достаю из кармана огромный болт и бросаю на стол. Выдвигаю пенал тумбочки, подхватываю бутылку, коньяка совсем немного – на самом донышке, настоявшуюся горечь выпиваю одним глотком и пустую тару бросаю в корзину для мусора. Я знаю точно, через минуту меня в театре не будет – и впредь не будет никогда, напоследок осматриваю ненавистный кабинет. Взгляд скользит по подоконнику. Феноменально! Росточек! Бедолага налился огненными цветами, да так разросся, что в горшке ему стало тесно». (фрагмент романа «Завлит»)

Автор: 
   эгоистка и провокаторша 
        Нелли Зайцева
              circle.png
Социальные комментарии Cackle